Масштабные трансформации, наблюдаемые в современном мире, оказывают влияние на все общественные структуры и культурные механизмы. Изменениям подвергаются не только внешние формы, но и внутренние ценности явлений, их смысловое наполнение. Исследовательская деятельность, помимо генерации объективно значимых знаний, демонстрирует новые форматы активности. Смещение критериев достоверности в сторону экономической выгоды способствовало формированию феномена современной научной парадигмы, где эффективность ученого измеряется количественными параметрами издательской продуктивности. Подобный подход негативно отразился на качестве исследований и актуализировал ряд моральных дилемм, включая проблему некорректного использования чужих результатов.
Как отмечает Е. Савицкий, в постфукольдианский период научный поиск сместился от объективного знания к технологиям производства информации (Савицкий, 2017). К последним стали предъявляться требования соблюдения моральных принципов, таких как обязательное подтверждение права на интеллектуальную собственность. Некорректное заимствование, подпадающее под уголовно-правовую норму об авторских правах (ч. 1 ст. 146 УК РФ), трансформировалось из единичного нарушения в системное явление, что подчеркивает актуальность его изучения. Целью работы выступает анализ факторов, обусловливающих присутствие плагиата в парадигмах модерна и постмодерна, а также разработка мер по его минимизации.
Умышленное присвоение авторства определяется как осознанное использование чужого труда без соответствующих отсылок (Левин, 2018). Этимология термина восходит к латинскому понятию, обозначавшему незаконное обращение свободных граждан в рабство, что символично отражает суть нарушения. В современной трактовке под ним подразумевается незаконное присвоение результатов интеллектуальной деятельности.
Мифологические нарративы связывают истоки культуры с актами присвоения: похищение огня Прометеем, обретение плода познания Евой. Подобные действия часто героизируются, однако их суть остается противоречивой. Если дарение основано на добровольном волеизъявлении, то хищение создает зависимость, лишенную этического обоснования. В отличие от копирования, стремящегося к точному воспроизведению оригинала, умышленное присвоение авторства предполагает творческую переработку, направленную на сокрытие источника. Это позволяет рассматривать его как форму фальсификации, где исходный материал подвергается намеренному искажению.
Согласно позиции Е. Савицкого, интеллектуальное воровство интерпретируется как способ формирования индивидуальности, базирующийся на пассивном сопротивлении (Савицкий, 2017). Посредством подобных действий индивид дистанцируется от установленных норм и утверждает независимость. Предположение о связи хищения с недостатком ресурсов позволяет рассматривать плагиат как компенсацию дефицита индивидуальности, где присвоение чужих идей становится попыткой обрести суверенность. Как подчеркивает Г. Гегель, становление действующего индивида обусловлено осознанием неполноты и стремлением ее преодолеть (Гегель, 2021).
Интеллектуальное воровство, в отличие от открытого противостояния, реализуется скрытно, что соответствует тезису К.С. Пигрова и А.К. Секацкого о связи идентификации со скрытым знанием (Пигров, Секацкий, 2010). Обладание тайной формирует уникальность личности, однако в случае плагиата она приобретает профанный характер, превращаясь в загадку, доступную для разгадывания. Публикация заимствованного материала вовлекает нарушителя в азартное противостояние с редакционным сообществом, где подозрительность становится естественной реакцией, а доверие требует сознательных усилий.
Взаимосвязь бытия и обладания определяет индивида не только через его сущность, но и через владение материальными или интеллектуальными ресурсами (Gehrlach, 2016). Интеллектуальное воровство, будучи тайным присвоением, ставит вопрос о масштабе ущерба для автора, который может оставаться в неведении. Е. Савицкий акцентирует, что ценность собственности проявляется лишь в контексте «желающего взгляда Другого» (Савицкий, 2017), а незащищенность объекта облегчает его хищение. Это отражает стремление к независимости при сохранении уязвимости, исключающей открытый конфликт.
А.-К. Ройлеке рассматривает плагиат в науке через призму имитации оригинала, отмечая ее двойственную роль: несмотря на негативную оценку, подобные практики стимулируют развитие дисциплин, связанных с анализом подделок (Reulecke, 2016). Однако, как указывает Х. Блум, гарантия оригинальности невозможна, поскольку творчество всегда содержит элементы заимствования (Блум, 1998). Р. Федерман подчеркивает, что воспроизведение фрагментов в новых контекстах требует мастерства, что особенно ярко проявилось в эпоху романтизма, когда цитирование стало инструментом сохранения исторического духа.
Анализ плагиата через гегелевскую диалектику раба и господина выявляет противоречивость статуса нарушителя. С одной стороны, зависимость от автора-«господина» указывает на идентификационную несостоятельность. С другой — обладание скрытым знанием о хищении наделяет плагиатора символической значимостью, позволяя доминировать над присвоенным материалом. Это создает парадокс: господин, будучи жертвой, обретает сакральный статус через действия зависимой стороны.
Возникновение незаконного заимствования тесно связано с институтом собственности на результаты интеллектуальной и творческой деятельности, который критикуется как условность капиталистической системы. Правовые нормы, регулирующие интеллектуальную собственность и патентование, основываются на постулатах новоевропейской цивилизации, где информация подчиняется материальным законам. Однако такая позиция противоречит природе знания, которое, согласно философским воззрениям, не может быть ограничено рамками вещного права.
Бертольт Брехт, столкнувшись с обвинениями в копировании, отмечал, что процесс заимствования сам по себе становится инструментом борьбы с догмой подлинности. Через него формируется дистанция между аудиторией и произведением: наблюдатель не погружается в художественные образы, а анализирует текст, распознает его структуру (Земляной, 2004). В научной среде копирование признается нарушением лишь при условии, что исследования рассматриваются как творческий акт. Николай Бердяев отрицал творческую природу науки, утверждая, что её основой выступает подчинение «мировой необходимости», а не свобода творения (Бердяев, 1988).
Ученый, по сути, лишь фиксирует уже существующие закономерности. Научное знание анонимно: в нём не сохраняются следы личности исследователя (Никифоров, 1989). Авторство в науке сводится к приоритету в открытии, что вызывает споры. История знает случаи одновременных независимых открытий, что ставит под сомнение критерий первенства.
Признание авторства требует публичного распространения результатов через издания и конференции. Однако, как указывал Роберт Мертон (Merton, 1973), это ведет к обезличиванию научного труда. Современный исследователь оказывается в парадоксальной ситуации: публикация работ, необходимая для утверждения авторства, делает их уязвимыми для копирования.
Плагиат возникает параллельно с закреплением результатов интеллектуальной и творческой деятельности в собственности, что оспаривается как условность, присущая капиталистической системе. Вопрос о собственности на информацию и патентном праве вытекает из предположения, заложенного в новоевропейской культуре, о том, что знания должны подчиняться законам материального мира, но такое право не может быть изначально присуще самому знанию. Б. Брехт, оказавшийся в центре обвинений в заимствовании, выражает сожаление, что ему так и не удалось создать в плагиате ничего значительного, однако сам этот процесс он воспринимает как форму борьбы с подлинностью, в результате чего возникает отчужденность, а читатель или зритель должны не погружаться в образ произведения, а критически осмысливать и распознавать текст. В научной среде плагиат можно воспринимать как акт заимствования лишь при условии признания науки в качестве творчества, поскольку автор проявляется исключительно в процессе творения. Однако Н. Бердяев категорически отвергает научное творчество, утверждая, что основой науки является не свобода, необходимая для создания, а подчинение мировой необходимости. По его мнению, ученый не создает новое, а лишь раскрывает то, что существовало и до него.
Научное знание лишено личных характеристик и интерсубъективно, не оставляя следов личности того, кто достиг результата. Таким образом, с развитием науки авторство стало связано с приоритетом в открытии, что является весьма спорным критерием. В истории зафиксировано множество случаев одновременных открытий, сделанных разными учеными независимо друг от друга, порой в отдаленных уголках мира. Авторство в научной среде признается после того, как ученый опубликовал результаты исследований в признанных изданиях и представил их на научных конференциях. Однако коллективное признание авторства, согласно Р. Мертону, имеет и обратную сторону: после этого авторский труд становится частью коллективной науки, где происходит его использование, тиражирование и обезличивание, превращаясь в общий результат. В результате ученый оказывается в противоречивой ситуации: готовя свои работы к публичному обнародованию для подтверждения авторства, он тем самым облегчает работу плагиаторов, но отсутствие публичной научной деятельности ведет к академическому исчезновению.
В постмодерне создаются культурные условия, которые оправдывают и способствуют распространению плагиата и заимствования. Современные научные и художественные произведения наполняются элементами коллажирования и цитирования. В этот период культура размывает различие между творцом и его творением, оригиналом и его копией. Р. Барт утверждает, что фигура автора была выведена в эпоху Нового времени как результат освобождения человека от религиозного теоцентризма. В сегодняшнем мире автор постепенно исчезает из текста, что проявляется в особой временной связи: в прошлом автор существовал до текста, создавая и продумывая его, а теперь скриптор становится частью текста, его создание и смысл становятся одномоментными. Сегодня текст открыт для интерпретации, он свободен для внесения изменений, добавления смыслов или извлечения новых значений. В свою очередь, Р. Барт подчеркивает, что приписывание текста конкретному автору означает замкнуть текст, фиксировать его значение, зафиксировать письмо. Освобожденный от своего автора, текста и его содержания, текст становится самостоятельным. Этот процесс также получает характеристику симуляции в интерпретации Ж. Бодрийяра, который описывает копии, лишенные оригинала, как симулякры.
Цитата может рассматриваться как симулякр, однако она отличается от простого дублирования, поскольку каждое цитирование создает новые смысловые модификации, которые требуют новых интерпретаций. В рамках кумулятивной концепции развития науки цитата является важным связующим звеном между прошлым и настоящим. Стремление к познанию возникает при столкновении с проблемой, однако в отсутствии таковой ничто не мешает выдумать проблему и симулировать решение. М. Фуко в своих размышлениях о роли автора поддерживает мысль С. Беккета: «Какая разница, кто говорит?». Письмо освобождается от того, кто его пишет, становясь игрой знаков, определяемых самой природой знака, а не его содержанием. Это пространство, в котором исчезает автор, не может быть идентифицировано и «прикреплено» к определенному субъекту, а сам пишущий субъект продолжает исчезать.
Письмо должно позволить не только обойтись без указания на автора, но и создавать основания для его отсутствия. Автор выступает как функция, существующая в рамках дискурса, определяемого институциональными и правовыми нормами. Научный дискурс, по мнению М. Фуко, ценен сам по себе, а не через призму личности, открывшей что-либо, и в рамках разных дискурсов роль автора не всегда равнозначна.
Постмодернистский подход представляет собой определенную форму защиты заимствования, воспринимая его как важнейший элемент творчества и необходимое условие для поддержания связи между текстами. Исследования в данной области отвергают нравственную оценку этого явления, стремясь выявить иллюзорность границ между оригинальными произведениями и их копиями, а также установить культурные нормы, регулирующие эти различия. Важным аспектом становится внедрение новых взглядов на плагиат, включая проблему угнетения авторов с меньшим опытом, а также вмешательство политических факторов в сферу знаний.
Однако за рациональными рассуждениями теряется сущность самого субъекта плагиата, который, несмотря на свою попытку оправдать действия и обосновать их с положительной точки зрения, ощущает, где его собственное, а где чужое. Вопросы, касающиеся заимствования и плагиата, затрагивают не только разум, но и совесть человека, его моральные ориентиры. Попытки рационально обосновать плагиат часто служат компенсаторной реакцией на духовную пустоту, что доказывают логические рассуждения, которые не способны охватить весь спектр моральных коллизий.
Обращение к позитивному мышлению приводит к забвению истинных познавательных способностей самой совести, как указывает Варава в своем исследовании 2003 года. Границы плагиата определяются внутренними мотивами самого субъекта, которые, несмотря на их осознание, не могут быть скрыты. Можно предположить, что распространение этого явления связано с инфантилизацией восприятия действительности, выраженной в наивном понимании справедливости как равного распределения. В таком понимании если заимствовать небольшую часть, то это не является преступлением.
В условиях постмодерна, где утратилось представление о Боге и начинается процесс разрушения человеческой сущности, нравственная оценка действий отступает на второй план, уступая место гедонистическому взгляду на мир. Постмодернизм создает перспективу, в которой реальность воспринимается как должная, а вечные ценности теряют свою актуальность. Опираться на прошлые знания как на основу, стремясь двигаться вверх, означает придерживаться вертикального восприятия мира, где смысл извлекается из глубины и высоты. В то время как горизонтальность, предполагающая лишь перечисление событий, порождает пустословие.
Автор стремится к поиску трансцендентного, в то время как плагиатор занимается удвоением копий реальности, не стремясь к созданию чего-то нового. В таком контексте моральная составляющая плагиата ведет к распространению вседозволенности, что мешает приближению ни к научной истине, ни к вечным ценностям искусства. Таким образом, необходимо вернуть нравственные ориентиры в философию и культуру, чтобы снова начать различать добро и зло, выявлять глубокие и часто скрытые проявления зла и не позволить духовной пустоте стать нормой.
